В подвалах четырёх европейских институтов стояли семь устройств — каждое можно сравнить с камертоном невообразимой точности. Только вместо звука они выдают «тиканье» из света: колебания лазера, запертого на определённой частоте атомами стронция, иттербия или ртути. Эти атомы, охлаждённые почти до абсолютного нуля, работают как гигантский маховик, который не сбивается ни на шаг. Задача была простой, словно проверка двух линеек: приложить их друг к другу и посмотреть, совпадают ли деления. Но линейки находились в разных городах, и соединял их не стол, а оптоволоконный кабель длиной в сотни километров.
В течение двух месяцев сигналы от часов в итальянском INRIM, французском LNE-OP, британском NPL и немецком PTB бежали по единой сети из стеклянных нитей. Исследователи измеряли отношения частот — по сути, сравнивали, сколько «тиков» одних часов укладывается в один «тик» других. Погрешность такого сравнения оказалась сравнима с попыткой заметить, что расстояние от Земли до Луны изменилось на толщину человеческого волоса. Для двух иттербиевых часов — в NPL и PTB — совпадение было настолько полным, что разница не превышала 7,7×10⁻¹⁸. Это всё равно что два бегуна, стартовав вместе, после целого года бега разошлись бы меньше чем на тысячную долю миллиметра.
Главный итог кампании — не просто числа, а доказательство: часы, сделанные разными командами в разных странах, могут идти в ногу на уровне, который раньше считался недостижимым. Это прямой аргумент в пользу того, чтобы переопределить саму секунду, отвязав её от микроволнового перехода в цезии и привязав к оптическим частотам. Сеть, опутавшая лаборатории, превращается в нервную систему будущего эталона времени — где каждый узел сверяет пульс с остальными, и вся планета живёт по одним, невидимо точным часам.
За две недели измерений самые точные часы в мире ушли бы всего на одну секунду, если бы работали непрерывно с момента Большого взрыва.