ближний инфракрасный

Свет, который не долетел до камеры, всё равно оставляет на ней свой след. Так работает новый метод съёмки: объект освещают одним цветом, а картинку собирают из другого. В кристалле световые волны смешиваются, и информация о невидимом переходит к видимому лучу. В опыте использовали кристалл серебряного тиогаллата — нелинейно-оптический материал, в котором два луча разного цвета идут через него под углом.

Когда свет проходит сквозь мутную жидкость, например стакан с разболтанной глиной, он ослабевает — часть фотонов поглощается молекулами среды. На этом принципе основаны многие приборы для анализа жидкостей: измеряя долю потерянного света, можно судить о составе.

Камера в смартфоне ловит свет крошечными датчиками, но сами по себе они не различают цвета. Поэтому перед ними ставят цветные фильтры: красный, зелёный, синий — как витражи в окне. Каждый датчик видит только свой цвет, а потом программа собирает из этих кусочков полную картинку.

Синхротронный луч, генерируемый ускорителем, подобен мощной струе воды из пожарного шланга: он обладает высокой интенсивностью, но его поперечный размер слишком велик для прецизионных исследований микрообъектов. Чтобы рассмотреть крошечный образец, нужна тонкая игла, а не шланг.

Когда звезда подбирается слишком близко к сверхмассивной чёрной дыре, звучит космический реквием — событие приливного разрушения. Благодаря фотометрии и спектроскопии астрономы различают каждый инструмент в этом оркестре.

Обычный лазер — это резонатор, где свет мечется между зеркалами и усиливается. Но зеркала можно убрать, а свет заставить кружиться в крошечной частице, которая меньше самой световой волны. Именно так работают новые лазеры из наночастиц фосфида индия, помещённых на идеально гладкое золото.

Атмосфера Титана, открытого Христианом Гюйгенсом, представляет собой плотную дымку, непрозрачную для обычных телескопов.

Космический телескоп Джеймса Уэбба заглянул в эпоху, когда расширение Вселенной растянуло свет далёких объектов в красную область, и обнаружил россыпь странных источников — «маленькие красные точки». Их спектры ломали привычные шаблоны: в ультрафиолете они голубые, а в оптике — багровые, словно сквозь вишнёвую пелену.

Реликтовое излучение — это послесвечение Большого взрыва, которое мы видим на миллиметровых волнах. Но у него есть и длинноволновый хвост, уходящий в радиодиапазон. На волнах длиннее 21 сантиметра этот свет начинает поглощаться нейтральным водородом, разбросанным в далёком космосе.

Нейтронные звёзды — сверхплотные остатки массивных светил, где вещество сжато до ядерной плотности. Предел их устойчивости впервые описал Субраманьян Чандрасекар. Магнитары — экзотическая разновидность нейтронных звёзд, обладающая магнитным полем в квадриллион раз мощнее земного.

Скоростная камера, способная снимать движение электронов, — это аттосекундный интерферометр. Он посылает на вещество два лазерных импульса с крошечной задержкой. Первый, ультрафиолетовый, как вспышка, выбивает электрон из молекулы. Второй, инфракрасный, словно невидимая рука, слегка подталкивает или притормаживает этот электрон в полёте.

Тонкая, как мыльный пузырь, плёнка из нитрида алюминия висит над зеркальной пластиной, и между ними — воздушная прослойка толщиной в микрометр. Когда на неё попадает невидимый глазу инфракрасный свет с длиной волны около 15 микрометров, плёнка начинает вибрировать в такт со светом — как струна, отзывающаяся только на свою ноту.

Палец — это живой датчик: под кожей в такт сердцу пульсируют артерии. Обычные тонометры сдавливают руку и дают одно число, а тут кольцо с восемью электродами пропускает слабый ток и по тому, как он проходит через ткани, строит картинку кровотока. Как будто видишь реку подо льдом: ток огибает препятствия и показывает, где течёт быстрее.

Обычная флешка хранит биты в ловушках для электронов, но прочитать их можно только через отдельный провод и усилитель. В новой разработке роль и хранилища, и лампочки играет один и тот же кусочек полуметалла теллура.

Лист графена — это сетка из атомов углерода толщиной в один атом. На нём видны малейшие загрязнения, как пылинки на стекле очков. Десять лет назад графен научились прятать между слоями нитрида бора — это как положить хрупкий лист между двумя кусками пищевой плёнки.

Инфракрасный свет не виден глазу, но он повсюду: от пульта телевизора до тепла человеческого тела. Чтобы его поймать, нужны особые материалы. Обычные детекторы громоздкие, жёсткие и плохо настраиваются на нужную длину волны. Исследователи обратились к чёрному фосфору — слоистому материалу, который можно расщепить до плёнки толщиной в несколько атомов.

Ночью в тёмной комнате человеческое тело едва заметно светится. Этот свет настолько слаб, что его ловят только очень чувствительные приборы. Некоторые учёные решили, что такое свечение от головы расскажет о работе мозга — без томографов и проводов. Но проверка показала другое. Когда свет от головы измерили в по-настоящему тёмных условиях, он оказался в разы слабее, чем в прежних опытах.

Микропластик — крошечные фрагменты синтетических полимеров — сегодня обнаруживают повсюду: от горных ледников до продуктов питания. Традиционный аналитический подход, спектроскопия, основанный на взаимодействии света с веществом, долгое время требовал дорогостоящих детекторов для регистрации невидимого инфракрасного излучения.

Зелёный луч фонарика ныряет в бассейн и достаёт до дна, почти не ослабев. Вода прозрачна именно для зелёного света, поэтому его используют для связи под водой. Но чтобы передать видео или данные с датчика, свет нужно очень быстро включать и выключать — миллиарды раз в секунду. Обычные лазеры для этого слишком медленные и нестабильные.

Свет, который мы не видим, но чувствуем как тепло, оказался ключом к жизни клеток. Микроскоп нового типа использует волны длиной 2000–2500 нанометров — это втрое длиннее красного света, и такие волны почти не рассеиваются в тканях. Благодаря этому прибор заглядывает вглубь опухолевого шарика, как фонарик сквозь матовое стекло, и подсвечивает отдельные молекулы.

Капля жира внутри живой клетки похожа на поплавок в бурной воде. Она движется не по прямой, а рывками, иногда замирает, иногда ускоряется. Раньше такие движения удавалось увидеть только в одной плоскости — как будто смотришь на поплавок сверху, не зная, на какой он глубине. Теперь учёные сделали камеру, которая снимает сразу весь объём клетки, как 3D-фильм, со скоростью 19 кадров в секунду.

При эпилепсии врач подбирает дозу лекарства почти вслепую. Слишком мало — приступы продолжаются, слишком много — появляются побочные эффекты. Обычно кровь пациента отправляют в лабораторию, и результат приходит через день-два. А теперь тот же анализ можно сделать на крошечном кремниевом чипе. Датчик работает как очень чувствительный нос.

Обычный кусок полупроводника слабо меняет цвет проходящего света. Физики десятилетиями обходили это ограничение, помещая кристалл в хитрое окружение, но сам материал оставался прежним. Теперь исследователи собрали «бутерброд» из чередующихся тонких слоёв арсенида галлия и арсенида алюминия-галлия.

Далёкая галактика, где рождаются сотни звёзд, должна светиться кислородом. Так считали астрономы: горячие молодые звёзды нагревают газ, и тот испускает характерное инфракрасное свечение с длиной волны 63 микрона. Это как пар над кипящей кастрюлей — верный признак бурного процесса.

Свет в мутной воде ведёт себя как человек в густом тумане: каждый шаг — столкновение, и картинка расплывается. Именно поэтому обычный микроскоп не видит сквозь кожу или молоко. Инженеры нашли обходной путь — смотреть в инфракрасном диапазоне, где свет меньше сталкивается с частицами.

Лазерный луч обычно слегка дрожит, как струна после щипка. В оптических часах эта дрожь превращается в ошибку хода. Инженеры заменили дрожащий свет на ровный — и часы на парах рубидия стали тикать в пять раз ровнее. Внутри стандарта частоты свет лазера заставляет атомы рубидия поглощать энергию строго определёнными порциями. По числу таких поглощений отсчитывают секунды.

Тёплая чашка или человеческая рука испускают невидимый свет — среднее инфракрасное излучение. Каждое вещество поглощает этот свет по-своему, оставляя уникальный «отпечаток пальца». По такому отпечатку можно узнать, из чего сделан предмет, не прикасаясь к нему. Раньше, чтобы увидеть этот отпечаток, требовались огромные лазеры, работающие очень короткими вспышками.

Патологоанатом смотрит в окуляр и видит розово-фиолетовый срез ткани — так выглядит классическая окраска гематоксилином и эозином. Красители связываются с ядрами и цитоплазмой, и по цвету врач судит о болезни. Но сама подготовка стекла занимает часы: фиксация, заливка парафином, нарезка, окрашивание. Новый прибор обходится без краски.

Световой луч, отправленный с Земли на спутник, рассеивается в атмосфере — как фонарик в тумане. Чтобы сигнал не потерялся, нужен свет с короткой волной, который меньше расплывается. Такой свет рождается в специальных кристаллах, но их трудно уменьшить до размеров чипа.

Свет можно загнать в ловушку размером меньше пылинки. Фотонные кристаллы — это решётки, которые не дают свету рассеиваться, а заставляют его бегать по кругу. Раньше такие структуры выращивали на массивной подложке, и они были слишком громоздкими для живых клеток.

Есть участок света, который долго оставался слепым пятном: от 5 до 15 терагерц. Это не радиоволны и не инфракрасное тепло, а нечто среднее, где молекулы колеблются особенно характерно. Учёные из Германии собрали установку, которая наконец-то заглядывает в этот «новый терагерцовый зазор» и даже дальше — за 25 терагерц. Секрет — в кристалле с длинным названием BNA.

Квантовый компьютер похож на оркестр, который играет только в полной тишине. Малейший шум — и хрупкая мелодия рассыпается. Для квантовых устройств таким шумом становится тепло: даже слабое инфракрасное излучение от соседних деталей нагревает кубиты и стирает их квантовые состояния.

Свет — отличный инструмент для изучения тканей, но он быстро гаснет в глубине тела. Уже через несколько миллиметров фотоны рассеиваются так сильно, что разглядеть что-либо невозможно. Учёные придумали обходной путь: не светить снаружи, а доставить крошечный источник света прямо внутрь. Проблема в том, как запитать этот источник без проводов. Решение нашлось в ультразвуке.

Атом рубидия — это своего рода замок, который открывается лишь одним ключом: фотоном строго определённой длины волны, то есть цвета. Даже под огненным ливнем солнечного излучения, где мириады разноцветных «ключей», замок молчит. Но стоит попасть нужному — атом на мгновение переходит в возбуждённое состояние, и датчик фиксирует этот квантовый «щелчок».