инфракрасный лазер

Три дня подряд лазер бил в струю газа, и каждую секунду рождался пучок электронов с энергией, как у маленькой молнии. Раньше такие пучки получали только в огромных залах, где ускоритель занимает целое здание. Теперь вся установка уместилась в комнате и проработала без сбоев 72 часа.

Белок — это наноразмерная молекулярная машина, которая активируется и деактивируется по внешней команде. Команда поступает, когда к белку присоединяется другая молекула — подобно тому, как ключ входит в замок. Это связывание вызывает конформационное изменение белка, и сигнал передаётся дальше по цепи.

Лазер похож на камертон, который звенит на одной ноте. Но даже в полной тишине его звук чуть-чуть дрожит. Раньше считалось, что эта дрожь — случайные толчки от самопроизвольного испускания света атомами внутри лазера — и есть главный предел точности. Новая работа показывает: есть и второй источник шума, более тихий, но вездесущий.

Обычный лазер — это резонатор, где свет мечется между зеркалами и усиливается. Но зеркала можно убрать, а свет заставить кружиться в крошечной частице, которая меньше самой световой волны. Именно так работают новые лазеры из наночастиц фосфида индия, помещённых на идеально гладкое золото.

Переводчик записывает многочасовой разговор. Если он попытается удержать в голове весь диалог целиком, к концу неизбежно переврёт детали. Примерно так работают гравитационные обсерватории: они слушают «разговор» массивных тел, сближающихся по спирали.

Вселенная пронизана невидимой субстанцией — сверхлёгкой тёмной материей, которая не сталкивается с обычным веществом, но может дрожать, словно туго натянутая струна.

Свет может быть не просто лучом, а точнейшей линейкой. Если взять очень короткие вспышки — короче, чем взмах крыла мухи, — и пустить их одна за другой, получится оптическая гребёнка: набор цветов, отстоящих друг от друга на строго одинаковые промежутки, как зубья расчёски. Такая радуга позволяет измерять расстояния, время и состав веществ с немыслимой точностью.

Гравитационные волны — это рябь ткани пространства-времени, подобная кругам на воде от брошенного камня. На Земле их регистрацию заглушают сейсмический шум, транспорт и океанские приливы — словно шторм бьёт по озеру, не давая заметить слабые всплески.

Обычный лазер светит узкими линиями, как струна, которая звучит только на одной ноте. Для спектроскопии это неудобно: если вещество поглощает свет между линиями, его можно не заметить. Терагерцовый квантово-каскадный лазер — это полупроводниковый чип размером с ноготь, который излучает волны с частотой от 1 до 6 терагерц (триллионов колебаний в секунду).

Инфракрасный лазер в Институте Фрица Габера теперь работает как дирижёр с двумя палочками. Раньше он давал один луч — в среднем инфракрасном диапазоне, где колеблются молекулы. Теперь к нему добавили второй осциллятор, который светит дальним инфракрасным светом, где «дышат» целые молекулярные каркасы.

Далекий квазар выглядит как четыре огонька, сложенные крестом. Так его показывает гравитация галактики, лежащей на луче зрения: она работает как неровное стекло и размножает изображение. Каждый огонёк — это один и тот же объект, но свет от него идёт разными путями. Поэтому, когда квазар вспыхивает, четыре картинки откликаются не одновременно и не одинаково.

Лазер, использующий в качестве активной среды алмаз, преобразует почти половину энергии накачки в яркий жёлтый свет — эффективность 47,7% стала рекордной для устройств такого типа.

Если в центре галактики живёт сверхмассивная чёрная дыра, она разогревает падающий на неё газ до невероятных температур. Этот газ светится, и мы видим его как квазар — ярчайший маяк во Вселенной. Но как измерить размер самого источника света? Учёные используют хитрый приём: следят, как быстро меняется яркость на разных цветах.

Лучевая терапия похожа на стрельбу из очень крупнокалиберного ружья по маленькой мишени: даже точный выстрел задевает большое пространство вокруг. Толщина «следа» — её называют полутенью — у стандартных аппаратов составляет 2–3 миллиметра. Для опухоли в лёгком это полбеды, но рядом с нервом или сосудом такие миллиметры решают, останется ли человек здоровым.

Две капли жидкости, висящие рядом, начинают петь в унисон. Одна капля — как струна, настроенная на определённый тон, а вместе они образуют лазер, который светит одним-единственным чистым цветом. Так устроен новый тип датчика — жидкая фотонная молекула. Секрет в том, что капли подобраны чуть разного размера.

Свет в мутной воде ведёт себя как человек в густом тумане: каждый шаг — столкновение, и картинка расплывается. Именно поэтому обычный микроскоп не видит сквозь кожу или молоко. Инженеры нашли обходной путь — смотреть в инфракрасном диапазоне, где свет меньше сталкивается с частицами.

Лазер, о котором идёт речь, — это не тонкий луч, а целая беговая дорожка для света. Внутри оптоволокна бегут два сверхкоротких импульса: один по часовой стрелке, другой против. Каждый импульс — одиночная вспышка длительностью в миллиардные доли секунды. Они не мешают друг другу, но встречаются в конце круга, как два бегуна, которые стартовали одновременно с разных концов стадиона.

Гамма-лучи — это самые энергичные вспышки света, какие только рождаются в глубинах атомов. Их энергия — как отпечаток пальца: у каждого радиоактивного элемента свой узор. Но измерить этот узор с высокой точностью — всё равно что взвесить песчинку на весах, стоящих на грузовике с вибрацией. Новая установка работает как сверхчувствительный термометр.

Лазерный луч обычно слегка дрожит, как струна после щипка. В оптических часах эта дрожь превращается в ошибку хода. Инженеры заменили дрожащий свет на ровный — и часы на парах рубидия стали тикать в пять раз ровнее. Внутри стандарта частоты свет лазера заставляет атомы рубидия поглощать энергию строго определёнными порциями. По числу таких поглощений отсчитывают секунды.

Обычный лазер светит одним цветом, как нота на пианино. Но для поиска молекул в воздухе нужен инструмент, который быстро пробегает по многим цветам — как музыкант, играющий гамму. Такой лазер называют перестраиваемым, и чем быстрее он меняет цвет, тем быстрее можно «пронюхать» воздух.

В холодных облаках между звёздами, где рождаются новые светила, идёт невидимая химическая работа. Простые молекулы сталкиваются, обмениваются атомами и собираются в цепочки, которые позже могут стать частью планет. Одна из таких цепочек — ион NCCO+, состоящий из азота, двух углеродов и кислорода.

Ультрафиолетовый свет с длиной волны около 300 нанометров невидим для глаза, но он умеет разрушать ДНК микробов, заставлять светиться некоторые вещества и переносить информацию. До сих пор лазеры в этом диапазоне были громоздкими, дорогими или недолговечными.

В гигантских ускорителях частицы летят почти со скоростью света и сталкиваются лоб в лоб. Но иногда один пучок оказывается чуть плотнее другого — как будто на переполненном эскалаторе кто-то встал не в ту сторону. Тогда столкновения идут неравномерно, и приборы начинают «мигать», сбивая измерения. Чтобы этого не случалось, нужно очень точно управлять плотностью пучков.

Обычный тепловизор похож на термометр, который медленно нагревается и остывает. Он хорошо показывает, где тепло, но не успевает за быстрым движением. Новый датчик работает иначе: он считает отдельные кванты тепла, как счётчик капель во время дождя.

Свет можно загнать в ловушку размером меньше пылинки. Фотонные кристаллы — это решётки, которые не дают свету рассеиваться, а заставляют его бегать по кругу. Раньше такие структуры выращивали на массивной подложке, и они были слишком громоздкими для живых клеток.

Тепловизор обычно работает как термометр с матрицей: он измеряет, насколько нагрелся каждый пиксель, и превращает это в картинку. Но у такого способа есть предел — собственный шум прибора мешает увидеть слабое тепло.

Квантовый компьютер похож на оркестр, который играет только в полной тишине. Малейший шум — и хрупкая мелодия рассыпается. Для квантовых устройств таким шумом становится тепло: даже слабое инфракрасное излучение от соседних деталей нагревает кубиты и стирает их квантовые состояния.

Классическая теория гравитации Эйнштейна — общая теория относительности, описывающая тяготение как искривление пространства-времени — и квантовая физика крайне редко встречаются в прямых экспериментах.

В 1976 году канадский физик Билл Унру задал простой вопрос: что видит наблюдатель, который разгоняется в пустоте? Ответ оказался странным: пустота перестаёт быть пустой. Ускоряющийся наблюдатель купается в тепловом излучении с температурой, пропорциональной ускорению.