неньютоновская жидкость

Вода, зажатая между двумя цилиндрами, при вращении внутреннего сначала течёт ровными слоями. Но стоит скорости перейти некую границу, как слои сминаются в кольцевые валики, похожие на стопку бубликов. Физики называют это вихрями Тейлора: течение теряет устойчивость, и в нём появляется регулярный узор.

В недрах субнептунов — планет, которых в Галактике больше всего, но на которых нельзя стоять — силикатная магма и водород смешиваются в один сверхкритический коктейль. Раньше считалось, что под плотной водородной атмосферой лежит чёткая граница с расплавленным силикатом, как масло над водой.

Слоёный пирог, в котором каждый корж проводит электричество по-своему — так устроен кристалл La3Ni2O7, соединение никеля, лантана и кислорода. Ток вдоль слоёв идёт иначе, чем поперёк. Исследователи измерили сопротивление этого материала с высокой точностью, сжимая его алмазными наковальнями до давлений в десятки тысяч атмосфер.

Твёрдое тело под микроскопом — вовсе не монолит. В стекле, полимере или застывшей смоле атомы расставлены беспорядочно, и от этого свойства материала меняются от точки к точке. На больших масштабах мы привыкли описывать их гладкими полями — как температуру или давление в комнате. Но когда взгляд опускается до нескольких атомных слоёв, эта гладкость исчезает.

Мозг обладает собственной системой выведения отходов: по узким периваскулярным каналам, окружающим артерии, течёт спинномозговая жидкость – ликвор. Стенки этих каналов мягкие, податливые и ритмично колеблются в такт пульсовой волне, а окружающая мозговая ткань пориста, словно губка.

Внутри планет и звёзд, во вращающихся океанах плазмы, сталкиваются турбулентные потоки, силы Кориолиса и магнитное натяжение. Главная интрига — как энергия этого хаоса кристаллизуется в устойчивый магнитный каркас, способный просуществовать миллиарды лет.

Когда физики прогоняют электроны по сверхчистому каналу арсенида галлия при гелиевых температурах, они рассчитывают увидеть послушную, почти идеальную жидкость. Но с ростом тока сопротивление начинает капризничать: на графиках возникают горбы и провалы, упрямо не укладывающиеся в простую ньютоновскую модель.

Камень падает в пруд — и круги расходятся одинаково во все стороны. Но бывают среды, где волна словно знает, куда ей повернуть: как вода, закручивающаяся только по часовой стрелке. Такую асимметрию создают нечётная вязкость и нечётная упругость — свойства сред с нарушенной зеркальной симметрией.

Магнитные частицы прикреплены к поверхности алмаза нитями ДНК, словно марионетки на верёвочках. Они непрерывно танцуют — колеблются под действием теплового движения молекул жидкости. Вязкость жидкости задаёт темп этого броуновского танца: в мёде, где вязкость высока, частицы едва дрожат, а в спирте, с его низкой вязкостью, — отплясывают быстро.

Выдавливая кетчуп из бутылки, вы воюете с его упрямством: сначала он стоит на месте, потом резко вылетает целой порцией. Это типичный неньютоновский нрав — сопротивление течению меняется в зависимости от того, как сильно вы давите. Но авторы новой работы нашли способ убрать это сопротивление почти полностью.

Если ударить по колоколу, он загудит на одной высоте. А если внутрь поместить второй язык, и они будут звенеть, не задевая друг друга, — звук станет сложнее. Примерно так устроена и нейтронная звезда из новой работы. Это не просто раскалённый шар: внутри могут течь две несмешивающиеся жидкости — например, сверхтекучие нейтроны и обычная плазма.

Крошечная капля масла протискивается через водный канал, который уже её самой. В чистой воде она ползёт спокойно, как круглый шарик. Но добавьте в воду немного мыла — и капля начинает изгибаться, словно гусеница.

Физический вакуум — вовсе не абсолютная пустота: при наложении достаточно сильного поля он способен спонтанно порождать пары частиц. Это явление, известное как парадокс Дирака–Клейна, обычно описывается громоздким математическим аппаратом квантовой теории поля. Однако существует удивительно наглядная механическая аналогия, передающая суть процесса без единой формулы.

В узкой щели между двумя пластинками вода из влажного воздуха собирается сама собой — это капиллярная конденсация. Если щель шириной всего несколько нанометров, вода уже не ведёт себя как сплошная жидкость: каждая молекула на счету. Но как именно заполняется такая щель — слоями или сразу целиком — до сих пор было неясно.

Граница между двумя жидкостями — как невидимая кожа: она есть, но потрогать её пальцем нельзя. Учёные нашли способ измерить её упругость, не прикасаясь. Они заставили крошечный зонд колебаться над поверхностью, а между зондом и границей оказалась тонкая плёнка жидкости.

Вода в глубоких недрах Земли сжата сильнее, чем в тысячу раз по сравнению с поверхностью. Даже там она продолжает течь, но её внутреннее устройство меняется. Исследователи измерили, как именно вода сопротивляется течению и сжатию, когда давление растёт от нуля до 1,6 гигапаскаля — это как если бы на каждый квадратный сантиметр поставили груз массой 16 тонн.

В протопланетном диске — облаке газа и пыли вокруг молодой звезды — пылинки не просто летают по кругу. Они увлекаются газовым потоком, как песок ветром, и сами меняют этот поток. Возникают слои, скользящие друг относительно друга, и на их границе рождается неустойчивость — волны и вихри.

В обычной воде рябь от брошенного камня расходится ровными концентрическими кругами. Но представьте жидкость, молекулы которой похожи на крошечные винтики с правой резьбой. В такой среде поверхность работает как дорога с односторонним движением: волны могут распространяться только в определённом направлении.

Превращение лёгких газов, таких как водород и азот, в металлическое состояние — давняя мечта физиков, уходящая корнями в предсказания о поведении вещества при экстремальных давлениях.

Металл, как верёвка из множества нитей: тянешь слишком сильно — рвётся. Инженеры давно ищут способ сделать его и прочным, и гибким одновременно. Обычно добавки, повышающие прочность, делают металл хрупким. Но команда материаловедов нашла лазейку: они добавили в сплав CrMnFeCoNi немного азота — всего один атом из ста — и получили неожиданный результат.

Тонкая пластина стоит поперёк потока воды или воздуха. За ней рождается след — зона, где течение путается и перемешивается. Обычно такой след становится турбулентным, когда скорость потока достаточно велика, и мерой этого служит число Рейнольдса. Для круглых и квадратных препятствий турбулентность в следе появляется при числах Рейнольдса порядка нескольких тысяч.

Если насыпать на стол горсть монет, поверхность станет бугристой. Но стоит добавить ещё монет, и они сами растекаются в ровный слой. Нечто похожее происходит, когда на подложку напыляют тончайшие плёнки из отдельных молекул. Сначала на поверхности появляются островки — молекулы собираются в кучки, как люди в очереди. Плёнка становится всё более неровной.

Капля густой смеси кукурузного крахмала с водой падает на стол. Обычно такая смесь при резком ударе мгновенно твердеет — по ней можно даже бегать, если наполнить ею бассейн. Но в этом опыте всё пошло иначе. Высокоскоростная камера зафиксировала: в первый миг после касания капля расплывается, как обычная жидкость.

Пустое пространство никогда не бывает по-настоящему пустым. Оно кипит крошечными флуктуациями энергии — словно податливая глина в руках скульптора.

Гелий на графите ведёт себя как акробат, который одновременно скользит по канату и держит форму. При температурах в 30 милликельвинов (это в сто раз холоднее, чем в открытом космосе) второй слой гелия на графите приобрёл новые свойства: он стал течь без трения и при этом сопротивляться сжатию, как густой мёд.